Неточные совпадения
Он никогда не хотел видеть трепета в ней, слышать
горячей мечты, внезапных слез, томления, изнеможения и
потом бешеного перехода к радости. Не надо ни луны, ни грусти. Она не должна внезапно бледнеть, падать в обморок, испытывать потрясающие взрывы…
Только когда приезжал на зиму Штольц из деревни, она бежала к нему в дом и жадно глядела на Андрюшу, с нежной робостью ласкала его и
потом хотела бы сказать что-нибудь Андрею Ивановичу, поблагодарить его, наконец, выложить пред ним все, все, что сосредоточилось и жило неисходно в ее сердце: он бы понял, да не умеет она, и только бросится к Ольге, прильнет губами к ее рукам и зальется потоком таких
горячих слез, что и та невольно заплачет с нею, а Андрей, взволнованный, поспешно уйдет из комнаты.
Андрей подъехал к ней, соскочил с лошади, обнял старуху,
потом хотел было ехать — и вдруг заплакал, пока она крестила и целовала его. В ее
горячих словах послышался ему будто голос матери, возник на минуту ее нежный образ.
— Обломовщина! — прошептал он,
потом взял ее руку, хотел поцеловать, но не мог, только прижал крепко к губам, и
горячие слезы закапали ей на пальцы. Не поднимая головы, не показывая ей лица, он обернулся и пошел.
Не успел я отойти двух верст, как уже полились кругом меня по широкому мокрому лугу, и спереди по зазеленевшимся холмам, от лесу до лесу, и сзади по длинной пыльной дороге, по сверкающим, обагренным кустам, и по реке, стыдливо синевшей из-под редеющего тумана, — полились сперва алые,
потом красные, золотые потоки молодого,
горячего света…
— Постарел, больше, чем надо, — говорила она, растягивая слова певуче, лениво;
потом, крепко стиснув руку Самгина
горячими пальцами в кольцах и отодвинув его от себя, осмотрев с головы до ног, сказала: — Ну — все же мужчина в порядке! Сколько лет не видались? Ох, уж лучше не считать!
И быстро вытерла глаза. Опасаясь, что он скажет ей нечто неуместное, Клим тоже быстро поцеловал ее сухую,
горячую руку.
Потом, расхаживая по своей комнате, он соображал...
Клим обнял ее и крепко закрыл
горячий рот девушки поцелуем.
Потом она вдруг уснула, измученно приподняв брови, открыв рот, худенькое лицо ее приняло такое выражение, как будто она онемела, хочет крикнуть, но — не может. Клим осторожно встал, оделся.
«Ждать до двух — семь часов», — сердито сосчитал Самгин. Было еще темно, когда он встал и начал мыться, одеваться; он старался делать все не спеша и ловил себя на том, что торопится. Это очень раздражало.
Потом раздражал чай, слишком
горячий, и была еще одна, главная причина всех раздражений: назвать ее не хотелось, но когда он обварил себе палец кипятком, то невольно и озлобленно подумал...
Потом в
горячей воде плавало крылышко утки с вареной зеленью.
Потом маленькие булки,
горячие до того, что нельзя взять в руку, и отличное сливочное масло.
Их вывели на свежий воздух и дали
горячих щей; сначала, увидев пар, они фыркали и выказывали суеверный страх, но
потом обручнели и с такою зверскою жадностию набросились на пищу, что тут же объелись и испустили дух.
Потом пошли к модному заведению француженки, девицы де Сан-Кюлот (в Глупове она была известна под именем Устиньи Протасьевны Трубочистихи; впоследствии же оказалась сестрою Марата [Марат в то время не был известен; ошибку эту, впрочем, можно объяснить тем, что события описывались «Летописцем», по-видимому, не по
горячим следам, а несколько лет спустя.
Он же в эти два дня буквально метался во все стороны, «борясь с своею судьбой и спасая себя», как он
потом выразился, и даже на несколько часов слетал по одному
горячему делу вон из города, несмотря на то, что страшно было ему уезжать, оставляя Грушеньку хоть на минутку без глаза над нею.
Одно лишь неподвижное и жгучее чувство сказывалось в нем поминутно, «точно
горячий уголь в душе», — вспоминал он
потом.
Он вскочил, и между ними начался один из самых бурных разговоров. Долго ночью слышали люди
горячий спор, до крика, почти до визга, по временам смех, скаканье его,
потом поцелуи, гневный крик барыни, веселый ответ его — и
потом гробовое молчание, признак совершенной гармонии.
В промежутках он ходил на охоту, удил рыбу, с удовольствием посещал холостых соседей, принимал иногда у себя и любил изредка покутить, то есть заложить несколько троек, большею частию
горячих лошадей, понестись с ватагой приятелей верст за сорок, к дальнему соседу, и там пропировать суток трое, а
потом с ними вернуться к себе или поехать в город, возмутить тишину сонного города такой громадной пирушкой, что дрогнет все в городе,
потом пропасть месяца на три у себя, так что о нем ни слуху ни духу.
Долго шептали они, много раз бабушка крестила и целовала Марфеньку, пока наконец та заснула на ее плече. Бабушка тихо сложила ее голову на подушку,
потом уже встала и молилась в слезах, призывая благословение на новое счастье и новую жизнь своей внучки. Но еще жарче молилась она о Вере. С мыслью о ней она подолгу склоняла седую голову к подножию креста и шептала
горячую молитву.
Это был подарок Райского: часы, с эмалевой доской, с ее шифром, с цепочкой. Она взглянула на них большими глазами,
потом окинула взглядом прочие подарки, поглядела по стенам, увешанным гирляндами и цветами, — и вдруг опустилась на стул, закрыла глаза руками и залилась целым дождем
горячих слез.
Столовка была открыта ежедневно, кроме воскресений, от часу до трех и всегда была полна. Раздетый, прямо из классов, наскоро прибегает сюда ученик, берет тарелку и металлическую ложку и прямо к горящей плите, где подслеповатая старушка Моисеевна и ее дочь отпускают кушанья. Садится ученик с
горячим за стол,
потом приходит за вторым, а
потом уж платит деньги старушке и уходит. Иногда, если денег нет, просит подождать, и Моисеевна верила всем.
На другой день утром мы нашли в зале два куста роз и огромный букет. Милая, добрая Юлия Федоровна (жена губернатора), принимавшая
горячее участие в нашем романе, прислала их. Я обнял и расцеловал губернаторского лакея, и
потом мы поехали к ней самой. Так как приданое «молодой» состояло из двух платьев, одного дорожного и другого венчального, то она и отправилась в венчальном.
С
горячим упованьем глядел я
потом на святые черты, и мало-помалу тайна чудесной силы стала мне уясняться.
Изредка приходила весть о ком-нибудь из друзей, несколько слов
горячей симпатии — и
потом опять одни, совершенно одни.
Он обнял меня за шею
горячей, влажной рукою и через плечо мое тыкал пальцем в буквы, держа книжку под носом моим. От него жарко пахло уксусом,
потом и печеным луком, я почти задыхался, а он, приходя в ярость, хрипел и кричал в ухо мне...
— А вот помру, так все поправитесь, — ядовито ответил Михей Зотыч, тряхнув головой. — Умнее отца будете жить. А сейчас-то надо бы тебя, милый сынок, отправить в волость, да всыпать
горячих штук полтораста, да прохладить
потом в холодной недельки с две. Эй, Вахрушка!
А он, все мечтая, на окна глядит, со страстным замираньем сердца помышляя: вот, вот колыхнется в окне занавеска, вот появится милый образ, вот увидит он цветущую красой невесту… «А как хороша была она тогда! — продолжал мечтать Петр Степаныч. —
Горячие лобзанья! Пыл страстной любви!.. И
потом… такая тихая, безответная, безмолвная… Краса-то какая в разгоревшихся ланитах…»
Лихонин поспешно поднялся, плеснул себе на лицо несколько пригоршней воды и вытерся старой салфеткой.
Потом он поднял шторы и распахнул обе ставни. Золотой солнечный свет, лазоревое небо, грохот города, зелень густых лип и каштанов, звонки конок, сухой запах
горячей пыльной улицы — все это сразу вторгнулось в маленькую чердачную комнатку. Лихонин подошел к Любке и дружелюбно потрепал ее по плечу.
Это-то и была знакомая Лихонину баба Грипа, та самая, у которой в крутые времена он не только бывал клиентом, но даже кредитовался. Она вдруг узнала Лихонина, бросилась к нему, обняла, притиснула к груди и поцеловала прямо в губы мокрыми
горячими толстыми губами.
Потом она размахнула руки, ударила ладонь об ладонь, скрестила пальцы с пальцами и сладко, как умеют это только подольские бабы, заворковала...
Она жарко прижала его к своей исполинской груди и опять обслюнявила влажными
горячими готтентотскими губами.
Потом схватила его за рукав, вывела на середину круга и заходила вокруг него плавно-семенящей походкой, кокетливо изогнув стан и голося...
С нами особенно сошелся один журналист, родом из Севильи, Д.Франсиско Тубино, редактор местной газеты"Andalusie", который провожал нас
потом и в Андалузию. Он был добродушнейший малый, с
горячим темпераментом, очень передовых идей и сторонник федеративного принципа, которым тогда были проникнуты уже многие радикальные испанцы. Тубино писал много о Мурильо, издал о нем целую книгу и среди знатоков живописи выдвинулся тем, что он нашел в севильском соборе картину, которую до него никто не приписывал Мурильо.
Я угадал случайно. Фраза эта действительно, как оказалось
потом, высказана была Татьяной Павловной Версилову накануне в
горячем разговоре. Да и вообще, повторяю, я с моими радостями и экспансивностями налетел на них всех вовсе не вовремя: у каждого из них было свое, и очень тяжелое.
Мы шли и оба кричали, перебивая друг друга своими рассказами, даже останавливались иногда, ставили ведро на землю и доканчивали какое-нибудь
горячее воспоминание: как тронуло наплавок, как его утащило, как упиралась или как сорвалась рыба;
потом снова хватались за ведро и спешили домой.
Мало того, что я сам читал, по обыкновению, с увлеченьем и с восторгом, — я
потом рассказывал сестрице и тетушке читанное мной с таким
горячим одушевлением и, можно сказать, самозабвением, что, сам того не примечая, дополнял рассказы Шехеразады многими подробностями своего изобретенья и говорил обо всем, мною читанном, точно как будто сам тут был и сам все видел.
Катерине Ивановне задумалось повести жизнь так, чтобы Алексей Павлович в двенадцать часов уходил в должность, а она бы выходила подышать воздухом на Английскую набережную, встречалась здесь с одним или двумя очень милыми несмышленышами в мундирах конногвардейских корнетов с едва пробивающимся на верхней губе пушком, чтобы они поговорили про город, про скоромные скандалы, прозябли,
потом зашли к ней, Катерине Ивановне, уселись в самом уютном уголке с чашкою
горячего шоколада и, согреваясь, впадали в то приятное состояние, для которого еще и итальянцы не выдумали до сих пор хорошего названия.
Потом в Лизе было равнодушие, такое равнодушие, что ей все равно, что около нее ни происходит; но вдруг она во что-нибудь вслушается, во что-нибудь всмотрится и ни с того ни с сего примет в этом
горячее участие, тогда как, собственно, дело ее нимало не интересует и она ему более не сочувствует, чем сочувствует.
— За идею, за идею, — шумел он. — Идею должно отстаивать. Ну что ж делать: ну, будет солдат! Что ж делать? За идею права нельзя не стоять; нельзя себя беречь, когда идея права попирается. Отсюда выходит индифферентизм: самое вреднейшее общественное явление. Я этого не допускаю. Прежде идея,
потом я, а не я выше моей идеи. Отсюда я должен лечь за мою идею, отсюда героизм, общественная возбужденность,
горячее служение идеалам, отсюда торжество идеалов, торжество идей, царство правды!
Точно по огню для Вихрова пробежали эти два-три месяца, которые он провел
потом в Воздвиженском с Мари: он с восторгом смотрел на нее, когда они поутру сходились чай пить; с восторгом видел, как она, точно настоящая хозяйка, за обедом разливала
горячее; с восторгом и подолгу взглядывал на нее, играя с ней по вечерам в карты.
Вообще дело получалось
горячее, но с первых же шагов почувствовалась какая-то невидимая задержка, а
потом перешла в открытый антагонизм.
Единственною свидетельницей этой
горячей сцены была Оленка, которая равнодушно оставалась у огонька, над которым был повешен чугунный котелок с варевом. Коваль совсем одурел. Он так кричал и ругался, что Никитич, наконец, вытолкал его в шею и только
потом догадался спросить, где же в самом деле мошенник Тишка?
Девочка перестала плакать и только по временам еще всхлипывала, перемогаясь. Полными слез глазами она смотрела, как солнце, будто вращаясь в раскаленной атмосфере заката, погружалось за темную черту горизонта. Мелькнул еще раз золотой обрез огненного шара,
потом брызнули две-три
горячие искры, и темные очертания дальнего леса всплыли вдруг непрерывной синеватою чертой.
— Теплый,
горячий даже, — с удовольствием подтвердил Кириллов, — садитесь: вы грязны, ничего; пол я
потом мокрою тряпкой.
Сперва Лемм не отвечал на его объятие, даже отклонил его локтем; долго, не шевелясь ни одним членом, глядел он все так же строго, почти грубо, и только раза два промычал: «ага!» Наконец его преобразившееся лицо успокоилось, опустилось, и он, в ответ на
горячие поздравления Лаврецкого, сперва улыбнулся немного,
потом заплакал, слабо всхлипывая, как дитя.
Но
пота не появлялось; напротив, тело становилось все
горячее и
горячее, губы запеклись, язык высох и бормотал какие-то несвязные слова. Всю остальную ночь Надежда Владимировна просидела у его постели, смачивая ему губы и язык водою с уксусом. По временам он выбивался из-под одеяла и пылающею рукою искал ее руку. Мало-помалу невнятное бормотанье превратилось в настоящий бред. Посреди этого бреда появлялись минуты какого-то вымученного просветления. Очевидно, в его голове носились терзающие воспоминания.
Потом подошел к очагу, порылся в золе, нашел там
горячие уголья, раздул их не без труда и зажег лучину, валявшуюся на лавке.
— Но не напрасно оглашается окрестность
горячими призывами косачей, несколько времени токующих уединенно: курочки уже давно прислушивались к ним и, наконец, начинают прилетать на тока; сначала садятся на деревья в некотором отдалении,
потом подвигаются поближе, но никогда не садятся рядом, а против косачей.
Я догадывался об этом давно по
горячему поиску собаки, даже видал что-то, взлетавшее в кустах, и по красноте перьев думал, что это вальдшнепы, но
потом убедился, что это были коростели; я убивал их в исходе апреля, а кричать начинают они в исходе мая.
Я много раз приходил в затруднительное положение для
горячего охотника: проезжая по какой-нибудь надобности, иногда очень спешной, набив кроншнепов целую кучу, не находя места, куда их класть, и не зная, что с ними
потом делать, беспрестанно я давал себе обещанье: не останавливаться, не вылезать из тарантаса, не стрелять…
Потом, с прибавлением теплоты в воздухе, с каждым днем токует громче, дольше,
горячее и, наконец, доходит до исступления: шея его распухает, перья на ней поднимаются, как грива, брови, спрятанные во впадинках, прикрытые в обыкновенное время тонкою, сморщенною кожицею, надуваются, выступают наружу, изумительно расширяются, и красный цвет их получает блестящую яркость.
Почувствовав ночью сильный лихорадочный пароксизм, Григорий Александрович кликнул камердинера и велел подать себе
горячего пунша. Несколько стаканов этого напитка вызвали, разумеется, обильный
пот, и князь вдруг почувствовал себя совершенно здоровым.
Встала. Положила мне руки на плечи. Долго, медленно смотрела.
Потом притянула к себе — и ничего нет, только ее острые,
горячие губы.